Телефон

Помнишь на Калужской?
Вам Стулов тогда сказал в каком доме мы живём, у нас там вовсе телефона не было. Никакого.
Мы три года жили без телефона.
Мы работали.
Мы дружили.
Этот ваш прогресс ничего не дал.
Но уже поздно, ничего уже не отключишь. 

Просто

Когда-то, лет пятьдесят назад, мы со Светой попали на день рождения к Оле Шефтелевич в город Реутов. Оля всегда делала очень сложные обеды, а тут день рождения: многослойные салаты, морковка с чем-то, селёдка, шубы, шуба под селёдкой, всё вместе, какая-то там свёкла... А я всего этого не ем, поэтому попросил Олю сварить просто картошку. Если, говорю, хочешь красиво, то укропчиком посыпь. Ха-ха-ха! Но она сделала рядом с большим столом отдельный маленький для меня и Светы. Так вот: все эти салаты в конце дня рождения убрали куда-то в холодильник, а весь наш стол пустой, всё съели.

Люди

Люди живут трудно.
Ужасно. Боятся.
Всё плохо.
Жить в их квартирах неудобно.
Спать им неудобно.
Из-за этого все болезни.
Ну так и вот.

Недавно в какой-то книжке прочитал: «Свободные люди большую часть жизни тратят на поиски хозяина».

Кем быть

...а дальше они поступают в социум, в ад. Человеческий ад. Каин и Авель. Одни и те же родители, родные братья, один убийца, другой нет. Ты сам выбираешь кем быть. А если не выбираешь, значит за тебя выбирают. 

Можно?

В 8 классе, учится хорошо, пятёрочник, весь такой правильный, спрашиваю:
— Что у вас там в школе?
— Мне не нравится в школе.
— Что случилось?
— У нас все мои одноклассники курят уже. Я никогда не буду курить.
— Во! Уже повезло. Дальше продолжай.
— А что продолжать?
— Курят и?
— А, да, некоторые пиво в туалете пьют. Я никогда не буду пить.
Потом посидел немного, подумал и вдруг говорит:
— Но на свадьбе же можно?
— Конечно можно, но не только на свадьбе: на день рождения, на похоронах, на новый год, с горя, с радости, за мир, за дружбу... 

Capitales

Нонна Степанян: «Когда устанавливается рыночная экономика, необходимо находить "свежие" деньги. В Москве множатся выставки-продажи и аукционы. Ювелир-иллюстратор-дизайнер Николай Ежкин, чьи работы уже находятся в российских музеях, открывает выставку-продажу своих украшений из серебра, меди и полудрагоценных камней. Часть вырученных средств будет направлена детям, находящимся в больницах и страдающим от СПИДа».

Идеально

Квартира уже была закончена, осталось повесить зеркало, когда ты входишь, ты сразу видишь зеркало. На зеркале были крепления и крепления для стены, если просто прикрутить, то зеркало будет вот настолько отклячиваться, а я такое не люблю. И говорю:
— Миша, мы эти крепления, что к стене должны быть прикручены, мы их углубим внутрь стены, тогда зеркало прижмётся. 
— Давай, не вопрос.
Миша вырезал квадратики, прикрепил туда эти штучки и хотел уже вешать зеркало.
— Миш, а чего ты их не отшпаклевал, не покрасил, вся стена же белая?
— Зеркало будет висеть. Навсегда. Этого же не будет видно.
— Но я-то буду знать, что там не покрашено. И мне будет противно.
И Миша с ужасом покрасил, и теперь, если снять зеркало, будет идеально.

Воскресенье

 

Приметы

Были у меня две толстые книги с пословицами и приметами русского народа. Пословицы какие-то были интересные, какие-то я запомнил, книжка до сих пор есть. А второй том был с приметами, и там на много страниц, что бы ни происходило: свинья хрюкает, собака воет, кошка мяучит, птица влетает, кирпич падает, зеркало разбивается... — всё ведёт к смерти.

Читаю я, значит, вслух, а Нонна Суреновна:
— Хороший русский народ, хорошие у него приметы, ну-ка дай-ка почитать.
— Ну, не все же приметы к смерти.
— Все.

Читаю дальше, но всё ведёт к смерти.
И вдруг: К ХУДУ...

Времена

...прямо здесь две и там ещё три пивных. И пытаться что-то такое высказать этим гражданам, которые там до семи утра орут, бессмысленно.
Когда-то было можно, сейчас бессмысленно.
— Всегда же так было.
— Нет, никогда.
Например, в Пушкинский музей в моей молодости люди ходили картины смотреть, а не на акции. Выйди сейчас, например, к Маяковскому и спроси кто это, 90 процентов не знает.

Времена меняются.
Всё бессмысленно.

Ей сверху видно всё

Проводники

Это мой приблизительный круг общения, это непросто те, с которыми я знаком, а те, о которых я могу сказать где они сейчас, что с ними, где они живут, болеют, не болеют, про половину могу сказать: этот вчера был здесь, эта вчера звонила, эту я проводил в Шереметьево, а этого в Лондон. Это моя близкая компания. А вот иллюстрация, почему я считаю себя приличным человеком: на улице я познакомился только с тремя. Ветка родителей моих, тоже не так уж и много, а школа большая. И вот теперь проводники: от Гили Евсеевны идет целый мир.

Мне когда-то предлагали ставить крестик или рамочку... здесь процентов тридцать уже умерли. А может и сорок. Целыми ветками никого нет. Но крестики ставить не стали, для нас они не умирают.

Света!

 

Маурицио Альтьери

Горячее вино

Наш друг Саша Зегаль во времена перестройки поехал в Италию, не помню с кем, но факт, что поехал в Италию. Лето, страшная жара, сорок градусов, они путешествуют где-то в горах Италии и умирают от жары. Нашли какое-то кафе или остерию, а Зегаль немножко учил итальянский, чтобы мочь в таких случаях что-то сказать. Они зашли в эту душегубку, он подбегает к стойке и говорит: «Vino caldo!». Он понимал, что вино это vino, а caldo похоже на cold, английский он знал, значит холодное. И вдруг на него обратили внимание все сидевшие там итальянцы, а стоявший за стойкой, с удивлением: «О! Vino caldo?». Зегаль повторил: «Caldo! Caldo!». К ужасу Зегаля, тот берет красное вино, сует его в паровую трубку кофемашины и делает горячим. Но при этом лицо подавальщика было такое уважительное, что они выпили... и перестало быть невыносимо жарко.

Оказалось, по-итальянски caldo это «нагревать». Позже у кого-то из итальянцев он узнал, что в жару понимающие итальянцы, действительно, пьют Vino caldo.

En français

В самом начале перестройки, а может быть ещё и до, к нашей подруге Нонне Суреновне Степанян, искусствоведу, известному, приехали две француженки из Сорбонны, преподавательницы то ли литературы, то ли истории, какие-то гуманитарии. У меня тогда была машина Нива, и Нона говорит, давай покажем им Москву.

Я за рулём, Света рядом, француженки с Ноной на заднем сидении говорят по-русски, едем по Москве, они смотрят — это Манеж, это Кремль. Выезжаем на площадь Дзержинского, они спрашивают, кому этот памятник? И Нона, потом объяснив мне, что ей было стыдно, что это памятник Дзержинскому, что она растерялась, поэтому и сказала: «Это Кропоткин». Мы поехали дальше, и вдруг я слышу, как они по-французски говорят между собой: «Не похож». Мне тогда было удивительно, что какие-то французские тётки знают как выглядит Кропоткин, никто здесь не знает, а они знают.

Едем дальше Университет показать, выехали на смотровую площадку откуда видна вся Москва, там очень красиво, аллеи, но ни лавочек, ничего нет, кроме цветущих яблонь. Они говорят:
— Какие красивые эти яблони, аллеи. 
— Конечно красивые, при Сталине сажали, — говорю я.
Вдруг опять слышу как они по-французски между собой: «Мы знаем, что при Сталине сажали, но при чём здесь яблони?».

Закрома

 Ну? Всё продумал. Заранее и вовремя.

2026!

Homo Stultissimus

«Неослабным, неописуемым трудом люди изобрели новый продукт посредством которого они ускорили процесс своего вырождения и усилили зверство. Люди добровольно приняли на себя огромный труд и массу беспокойств, чтобы сделать себя больными и несчастными. Ведь они могли бы жить чистой жизнью девственной простоты, питаясь просто и здорово, как животные; но по-видимому они не могли обойтись без отвратительного яда и изобрели этот яд, применение которого они распространили и урегулировали. Они сделали этот продукт одним из важнейших предметов "питания"». 

Люди-идиоты / Рише и Дюлдей, Шанхай, 1925

Заставил

Вот Антон Павлович Чехов. Его рассказ «Спать хочется» стоит всего Достоевского, который вроде бы о том же, но который ужасным языком размазывает мысль, которая у Чехова на трёх страничках, на вот такой толщины книгу. Но его же никто не читает! Хотя... Синякин на меня обиделся даже: «Просыпаюсь ночью, жена плачет. Она Чехова читает и плачет. Это ты её заставил».