Идеально

Квартира уже была закончена, осталось повесить зеркало, когда ты входишь, ты сразу видишь зеркало. На зеркале были крепления и крепления для стены, если просто прикрутить, то зеркало будет вот настолько отклячиваться, а я такое не люблю. И говорю:
— Миша, мы эти крепления, что к стене должны быть прикручены, мы их углубим внутрь стены, тогда зеркало прижмётся. 
— Давай, не вопрос.
Миша вырезал квадратики, прикрепил туда эти штучки и хотел уже вешать зеркало.
— Миш, а чего ты их не отшпаклевал, не покрасил, вся стена же белая?
— Зеркало будет висеть. Навсегда. Этого же не будет видно.
— Но я-то буду знать, что там не покрашено. И мне будет противно.
И Миша с ужасом покрасил, и теперь, если снять зеркало, будет идеально.

Воскресенье

 

Приметы

Были у меня две толстые книги с пословицами и приметами русского народа. Пословицы какие-то были интересные, какие-то я запомнил, книжка до сих пор есть. А второй том был с приметами, и там на много страниц, что бы ни происходило: свинья хрюкает, собака воет, кошка мяучит, птица влетает, кирпич падает, зеркало разбивается... — всё ведёт к смерти.

Читаю я, значит, вслух, а Нона Суреновна:
— Хороший русский народ, хорошие у него приметы, ну-ка дай-ка почитать.
— Ну, не все же приметы к смерти.
— Все.

Читаю дальше, но всё ведёт к смерти.
И вдруг: К ХУДУ...

Времена

...прямо здесь две и там ещё три пивных. И пытаться что-то такое высказать этим гражданам, которые там до семи утра орут, бессмысленно.
Когда-то было можно, сейчас бессмысленно.
— Всегда же так было.
— Нет, никогда.
Например, в Пушкинский музей в моей молодости люди ходили картины смотреть, а не на акции. Выйди сейчас, например, к Маяковскому и спроси кто это, 90 процентов не знает.

Времена меняются.
Всё бессмысленно.

Ей сверху видно всё

Проводники

Это мой приблизительный круг общения, это непросто те, с которыми я знаком, а те, о которых я могу сказать где они сейчас, что с ними, где они живут, болеют, не болеют, про половину могу сказать: этот вчера был здесь, эта вчера звонила, эту я проводил в Шереметьево, а этого в Лондон. Это моя близкая компания. А вот иллюстрация, почему я считаю себя приличным человеком: на улице я познакомился только с тремя. Ветка родителей моих, тоже не так уж и много, а школа большая. И вот теперь проводники: от Гили Евсеевны идет целый мир.

Мне когда-то предлагали ставить крестик или рамочку... здесь процентов тридцать уже умерли. А может и сорок. Целыми ветками никого нет. Но крестики ставить не стали, для нас они не умирают.

Света!

 

Маурицио Альтьери

Горячее вино

Наш друг Саша Зегаль во времена перестройки поехал в Италию, не помню с кем, но факт, что поехал в Италию. Лето, страшная жара, сорок градусов, они путешествуют где-то в горах Италии и умирают от жары. Нашли какое-то кафе или остерию, а Зегаль немножко учил итальянский, чтобы мочь в таких случаях что-то сказать. Они зашли в эту душегубку, он подбегает к стойке и говорит: «Vino caldo!». Он понимал, что вино это vino, а caldo похоже на cold, английский он знал, значит холодное. И вдруг на него обратили внимание все сидевшие там итальянцы, а стоявший за стойкой, с удивлением: «О! Vino caldo?». Зегаль повторил: «Caldo! Caldo!». К ужасу Зегаля, тот берет красное вино, сует его в паровую трубку кофемашины и делает горячим. Но при этом лицо подавальщика было такое уважительное, что они выпили... и перестало быть невыносимо жарко.

Оказалось, по-итальянски caldo это «нагревать». Позже у кого-то из итальянцев он узнал, что в жару понимающие итальянцы, действительно, пьют Vino caldo.

En français

В самом начале перестройки, а может быть ещё и до, к нашей подруге Ноне Суреновне Степанян, искусствоведу, известному, приехали две француженки из Сорбонны, преподавательницы то ли литературы, то ли истории, какие-то гуманитарии. У меня тогда была машина Нива, и Нона говорит, давай покажем им Москву.

Я за рулём, Света рядом, француженки с Ноной на заднем сидении говорят по-русски, едем по Москве, они смотрят — это Манеж, это Кремль. Выезжаем на площадь Дзержинского, они спрашивают, кому этот памятник? И Нона, потом объяснив мне, что ей было стыдно, что это памятник Дзержинскому, что она растерялась, поэтому и сказала: «Это Кропоткин». Мы поехали дальше, и вдруг я слышу, как они по-французски говорят между собой: «Не похож». Мне тогда было удивительно, что какие-то французские тётки знают как выглядит Кропоткин, никто здесь не знает, а они знают.

Едем дальше Университет показать, выехали на смотровую площадку откуда видна вся Москва, там очень красиво, аллеи, но ни лавочек, ничего нет, кроме цветущих яблонь. Они говорят:
— Какие красивые эти яблони, аллеи. 
— Конечно красивые, при Сталине сажали, — говорю я.
Вдруг опять слышу как они по-французски между собой: «Мы знаем, что при Сталине сажали, но при чём здесь яблони?».

Закрома

 Ну? Всё продумал. Заранее и вовремя.

2026!

Homo Stultissimus

«Неослабным, неописуемым трудом люди изобрели новый продукт посредством которого они ускорили процесс своего вырождения и усилили зверство. Люди добровольно приняли на себя огромный труд и массу беспокойств, чтобы сделать себя больными и несчастными. Ведь они могли бы жить чистой жизнью девственной простоты, питаясь просто и здорово, как животные; но по-видимому они не могли обойтись без отвратительного яда и изобрели этот яд, применение которого они распространили и урегулировали. Они сделали этот продукт одним из важнейших предметов "питания"». 

Люди-идиоты / Рише и Дюлдей, Шанхай, 1925

Заставил

Вот Антон Павлович Чехов. Его рассказ «Спать хочется» стоит всего Достоевского, который вроде бы о том же, но который ужасным языком размазывает мысль, которая у Чехова на трёх страничках, на вот такой толщины книгу. Но его же никто не читает! Хотя... Синякин на меня обиделся даже: «Просыпаюсь ночью, жена плачет. Она Чехова читает и плачет. Это ты её заставил».

Прекрасный брак

Папа, никогда в жизни не говоривший: «Читай, иначе высеку», — нет, не было такого никогда, привёз мне из Алжира книгу на французском языке, которая меня очень заинтересовала. Книга называлась «Прекрасный брак». Брак такой, каким он должен быть с точки зрения здравого смысла. Там было написано как подобрать себе пару, ну а как?

Я помню каждую страницу этой книги, так она меня заинтересовала. Там была разная физиология, например, что не надо жениться на больных, что и так понятно. И была моя идея: нельзя жениться или выходить замуж с большой разницей в возрасте, вы друг друга не понимаете, вы не можете познакомиться, вы говорите на разных языках, ценности разные, всё разное. За буквально десять лет меняется много чего, а уж за двадцать... В результате это не брак, а некий договор — ему льстит, что она молодая, ей, что он богатый. Вот мы со Светой говорим на одном языке, нас волнуют одни и те же проблемы, мы читаем одни и те же книги, у нас понятия одинаковые. 

72!

Жизнь

Аргумент

 

...дальше смотри, стул на который прямо хочется сесть, дальше вот что: это стол из фанэры, здесь стекло, на котором ты вроде как пишешь, а под стеклом эмаль, представляющая из себя «искусство», которым у нас здесь возле пивных всё залито... дальше ты получаешь живопись, получаешь мебель. Но апофеоз всего — «Тайная вечеря», считай Леонардо.

Эта книга послана мне как аргумент для моей идеи полной деградации человека. Начинать надо с себя. Я, все-таки, к счастью, работаю там, в начале книги. 

Вижу

У нас в школе была диспансеризация. И вот стоим мы там, мальчики-девочки на газетках, нас вешают, нет, как Чехов говорил — не вешают, а взвешивают, измеряют рост, что-то ещё, и глаза. И дальше из нашего класса пятерым выписывают рецепты: передайте родителям, будете очки носить. Все послушные девочки-мальчики неспособные ко злу передали рецепты родителям и через неделю пришли в очках. Все до сих пор не просто в очках, а вот с такими прожигательными линзами. Кроме одного человека. Во втором классе я выбросил этот рецепт и родителям ничего не сказал. До сих пор хорошо вижу. Хотя в детстве я понимал, что когда едет автобус, все уже видят номер, а я нет, но он же подъедет, думал я, и увижу. Или в школе с последней парты я не видел, что там написано на доске. Ну, не видел и не видел. Когда мне было неинтересно, я садился на последнюю парту, а когда было интересно, садился на первую. А потом из медицинской энциклопедии уже в каком-то пятом или шестом классе узнал, что с возрастом близорукость превращается в дальнозоркость. А мне тогда близорукость была до зарезу интересна — я рисовал какие-то микроскопические картинки.

И зрение компенсировалось, я теперь вижу и вперёд, и назад одинаково хорошо.

Читать Мережковского больше не буду

Дальше следующая глава, следующая, старенький стал, уже работать перестал, по-нашему инсульт случился, по-ихнему удар, дальше у него отнялась правая часть... и последняя глава — смерть Леонардо. Мы знаем как Леонардо умер, это известно, описано у Вазари, умер, кстати, в 67 лет. Думаю, что ж такое, всё, умер, а ещё двадцать или тридцать страниц. И вдруг начинается какой-то религиозный бред. Какая-то делегация прибыла почему-то из Московии, почему-то с каким-то иконописцем, какой-то посол сумасшедший, который всё проклинает, потому что живут здесь одни антихристы и неверующие, что их вера не такая, только наша православная такая... и так двадцать страниц с длиннющими цитатами из священных книг.

Оказывается, зачем-то Мережковскому надо было чтобы Леонардо, непонятно каким образом, заблудился что ли, пришёл к иконописцу, который приехал писать иконы. Мало того, Мережковский описывает подробно, материал фактический знает, как готовится икона, на каком дереве, каким левкасом покрывается, потом как иконописец вытащил прописи, а иконы же не писались, их же скалывали. У меня была когда-то книга с формами, Мережковский всё точно описывает, но почему и как Леонардо попал к этому московиту? В конце он всё же пишет, что Леонардо сказал, что это, конечно, не искусство, но его поразила вера этого человека. Какое это имеет отношение к Леонардо? Пиши про Рублёва! Правда, в предисловии написано: Мережковский — знаменитый писатель, поэт, религиозный философ. Я уже тогда подумал не читать, два варианта: или ты философ, или ты религиозный, они друг друга исключают. Философ — человек, который изучает бытие, как жить. Религиозный — ничего не изучает, он или верит, или не верит, чего ему изучать? «Ибо сказано»? Как можно быть религиозным философом? Оказывается, можно. Читать Мережковского больше не буду.